Многие писатели находили вдохновение в родных городах, селах и деревнях. К написанию произведений их побудила атмосфера тех мест, где они выросли. Ковров хоть и провинциальный городок, но тоже занимает достойное место в художественной литературе. Конечно, самым лучшим образом он воспет в рассказах Сергея Никитина. Также многогранное отражение ковровские окрестности нашли в произведениях маститого Сергея Голицына. А сейчас хотим ознакомить читателей с творчеством прозаика Дмитрия Горюнова. Один из очерков его книги «Пути -дороги» передает атмосферу «развитого социализма». И особенно дороги эти воспоминания будут ветеранам экскаваторного завода. Знакомьтесь…
Дмитрий Петрович Горюнов родился в Коврове в 1915 году. Свой путь как журналист начинал в заводской многотиражной газете «Экскаваторщик». В 40-е годы был первым секретарем комсомола города Коврова, а затем Ивановской области. С декабря 1950-го по апрель 1957 года – главный редактор «Комсомольской правды». При нем газета награждена вторым орденом Трудового Красного Знамени. Впоследствии – заместитель главного редактора газеты «Правда», Генеральный директор ТАСС, член ЦК КПСС, депутат Верховного Совета СССР. Чрезвычайный и Полномочный посол СССР в Кении и Марокко.
У Натальи Ильиной я прочел: «Сегодня, когда я сама иду по склону лет, я понимаю, что человек должен ощущать свои корни, сознавать свою связь с прошлым». Я часто вспоминал эту фразу, когда после десятилетнего перерыва побывал на родине – в городе Коврове. Корни и прошлое – понятие широкое. В последние годы, читая произведения некоторых наших литераторов, деятелей культуры, неожиданно узнаешь, что их далекие предки были участниками и даже героями Отечественной войны 1812 года, декабристами, первыми знаменитыми русскими учеными. Верно, пока, кажется, никто не отважился вести свою родословную от Рюриковичей. Мое время приучило почти свято относиться к печатному слову, и я верю, что память – слово, которое применительно к большим историческим датам, великим и трагическим событиям народной жизни, справедливо пишут с большой буквы – не изменяет авторам автобиографических повествований. Большой знаток культуры и быта Древней Руси академик Д.С. Лихачев утверждает, что своими предками и пращурами стали интересоваться люди самого широкого круга. Академику рассказывали, что одна семья в Сибири восстановила имена своих предков до восьмого колена. Кто же были эти люди? – пишет Лихачев. Крестьяне и рабочие, простые русские люди. Но разве они не достойны памяти?
Я тоже попытался узнать свою родословную, но то ли не загорелся по-настоящему, то ли потому, что ушли из жизни те, кто мог мне помочь, особенно я не преуспел. Отец был пришлым в Коврове, он рано оставил семью с четырьмя детьми, и его «корни» мне совсем неизвестны. А вот деда по матери помню хорошо, помню, что был очень привязан к нему и любил. Дед был простым сапожником и умер на моих глазах, когда я учился в школе фабрично-заводского ученичества. Умирал скоропостижно, но мучительно тяжело. От операции он отказался, хотя был не очень стар и совсем не дряхл.
Два дня он тяжело стонал, метался в бреду, а я в это время готовился к экзамену по черчению, страдал и плакал от жалости к деду, разрывался между кроватью деда и чертежной доской (тогда не представляли, как можно даже в самых трудных обстоятельствах не исполнить дело, шла ли речь о работе или учении!). За час до смерти боль отпустила деда, он спокойно, без надрыва попрощался с родными, погладил меня по голове, сказал, чтобы я берег маму, а потом попросил помочь ему сесть к окну. Было это поздним утром, ближе к полудню, в конце апреля. Стояла теплынь, накануне прошел обильный дождь, и земля испаряла соки. Под окнами у нас росли липы, посаженные дедом в юности, и почки лопались на глазах, давая выход молодой листве. По немощеной нашей Ильинской улице прошла лошадь, запряженная в телегу, на противоположной стороне ребята играли в бабки, соседка, тетя Клава, в красной косынке несла на коромысле ведра с водой – шла обычная неторопливая жизнь провинциального и тихого в ту пору городка. Дед сидел несколько сгорбившись (сапожник!), но оставался каким был – красив лицом, с густой шевелюрой седых волос, окладистой бородой и удивительной синевы глазами, даже в эти минуты не затуманенными предсмертной мукой. Он посмотрел на липы, на улицу, поднял глаза на ясное в тот день небо, и я, стоявший рядом, увидел слезы, медленно сползавшие к бороде. О чем думал дед? Потом он сказал: «Ну, Лександра, помоги мне лечь», а когда мы с матерью уложили его в кровать, он без единого стона тихо уснул навсегда.
Это была первая смерть, свидетелем которой я был. Всего скорее именно она пробудила вечные вопросы – что такое жизнь, что такое смерть, зачем рождаются люди, в чем их предназначение на земле. Дом наш сломали, на его месте построили новый, современный, а липы растут и сейчас. В последний свой приезд на родину, стоя под дедовскими липами, я вспомнил из Брэдбери: «Каждый должен что-то оставить после себя… Что-то, чего при жизни касались твои пальцы, в чем после смерти найдет прибежище твоя душа. Люди будут смотреть на взращенное тобой дерево или цветок, и в эти минуты ты будешь жить».
Гладя шершавые стволы дедовских лип, я вспоминал его, и он казался мне живым… Вот и все личные мои «корни», что сохранила память. Почти по Твардовскому: «Мы все – почти что поголовно – оттуда люди, от земли, и дальше деда родословной не знаем: предки не вели».
Находясь в родном городе и погрустив на могиле деда и матери, я все время ощущал корни и связь с прошлым. Объехав на автобусе новые районы, примыкающие, главным образом, к заводам, – вполне современные и добротные постройки жилых домов, школ, детских садов, домов культуры, магазинов, – я ходил потом по центру города, сохранившему в основном старый облик, к моей радости, заметно позеленевшему и более чистому, чем прежде. По главной улице – Абельмановской – дошел до бывшей Базарной, а теперь улицы «Правды», свернул на нее и спустился к пустынной площади – базара там давно уже нет, но сохранились старые, из вековых деревьев срубленные лабазы – и подошел к длинному кирпичному зданию, где помещалась городская типография, куда вечерами в юности держал неближний путь от экскаваторного завода. Поднялся на второй этаж, в наборный цех.
Это тоже мои корни! Особый, до боли знакомый запах цинка, типографской краски, поначалу, со свежего воздуха щекочущий ноздри и увлажняющий глаза. Молодые работницы сосредоточенно стояли у касс со шрифтами, выхватывая буковку за буковкой или стягивая в стальных рамах готовые формы. Тихо и почти благостно. Лишь в дальнем помещении за неплотно прикрытой дверью стрекотали современные линотипы. Знакомых лиц нет. Но вот появилась пожилая женщина в темном рабочем халате, в старомодных круглых, стальной оправы очках. Нет, не узнал я Таню, Танюшу, и она меня не узнала – полвека изменили нас до полной неузнаваемости. Татьяна Леонидовна Коновалова, а для молодых работниц – тетя Таня, оказалась в цехе единственной, кто помнил 30-е годы, когда я приходил на верстку «Экскаваторщика».
Работницы дали мне свежий номер городской газеты «Знамя труда». Такой газеты я не знал, знал старую – «Рабочий клич», основанную 9 ноября 1917 года. Близкий знакомый нашей семьи, старый большевик Ефим Николаевич Васильев, рассказывал мне, комсомольцу, что революционные кружки рабочих возникли в Коврове в 90-х годах прошлого века; в 1903 году организовалась Ковровская группа РСДРП. Городской пролетариат проливал кровь в 1905 году, в семнадцатом его клич был слышен и в Питере, и в Москве, название газеты живо напоминало о революционных традициях рабочего класса Коврова. Кому в голову пришло переименовать газету, сменить название, от которого веяло свежестью, на безликое клише? Неужели рьяное и неразумное стремление к изживанию корней, стиранию памяти о прошлом, выражавшееся, в частности, в переименовании городов, проспектов, улиц, площадей, слава богу, поумерившееся в последние годы, коснулось и названий печатных органов, многие из коих и до этого не отличались самобытностью.
Запахи типографии потянули еще к одним «корням». Прошагав обратно через весь старый центр и перейдя мост через железную дорогу у не изменившего своего облика вокзала (сверху, как на ладони, открывались сетка путей, составы, платформы с новенькими, ярко окрашенными экскаваторами), уперся в проходную родного завода. Справа в прежнем виде стояло здание заводоуправления, где помещалась редакция «Экскаваторщика». Здесь в 18 лет нашел я свое жизненное призвание, став профессиональным журналистом, поработав до этого и токарем, и фрезеровщиком, и строгальщиком, и сверловщиком, и шлифовальщиком. Калейдоскоп занятий объяснялся довольно просто: после ФЗУ я попал в механическую лабораторию к опытному мастеру, обучившему меня почти всем заводским профессиям, кроме разве литейщика и кузнеца.
На заглавном фото: Памятник первому советскому экскаватору в Коврове
Продолжение следует.
Подготовил Анатолий Парфёнов. Фото из архива редакции и из открытых источников
