От редакции
В октябре этого года исполнится 100 лет со дня рождения Сергея Константиновича Никитина. Ковров планирует широко отметить вековой юбилей писателя, прославившего родной город и вписавшего свое имя в историю русской литературы. В связи с ожидаемым событием «Ковровская неделя» планирует цикл публикаций, посвященных жизни и творчеству нашего земляка. Сегодня его начинает очерк известной журналистки Ларисы Стрельниковой, рассказывающий о прежде неизвестных эпизодах жизни писателя.
Предисловие
По-своему я решила встретить юбилей Сергея Никитина – русского советского писателя открытой и щедрой души, большого и нежного таланта, нашего земляка, влюблённого в красоты и людей своей малой Родины. Всё его творчество – бесценный вклад в историю края, в историю советской лирической прозы. Этой ранней весной перечитала его повести и рассказы. Для души, для праздника души, для исцеления души…
С возрастом (и только с ним) приходит настоящая осознанная любовь к природе нашей среднерусской полосы. Будто прозрев, взрослый человек не может уже не замечать «полей, лесов и рек», неповторимости каждого утра, дня, вечера и ночи во все времена года. Перед ним словно «разверзаются» небеса, начинают разговаривать цветы и деревья, камни и вода. Человек смотрит на облака или ледоход и думает о … Вечности, о непобедимой силе и красоте матушки Природы. Особенно вникает во всё это человек творческой натуры. Именно творцы – писатели и поэты, художники и музыканты воспевали и будут воспевать нашу Землю, нашу голубую планету.
Иван Бунин, Антон Чехов, Михаил Пришвин, Константин Паустовский – самые любимые писатели Сергея Никитина. Ими он восхищался, учился мастерству у них и в литинституте. И тот, кто знает и любит русскую классику, советскую «деревенскую» прозу, не может не увидеть в творчестве Никитина его своеобразного стиля изложения, тонкого проникновения до глубины души, лирической поэзии в простом бытописании, не говоря о страницах, посвящённых родным и милым сердцу местам.
Под воздействием никитинского пера захотелось узнать некоторые подробности, связанные с посещением писателя села Клязьминский Городок и его окрестностей, моего любимого места на ковровской земле. И не столько ради удовлетворения своего любопытства, сколько для дополнения «общей краеведческой картины», целостности восприятия местности и персонажей. В сборе интересующих меня сведений помогли коренные жители села О.Б. Киевская (Носкова) и С.Б. Кузьмина (Носкова), заведующая районным архивом С. Н. Прошина, заведующая ковровским городским архивом М.Н. Кренделева, медработник М.В. Мельникова, за что всем – сердечная благодарность!
Однокурсник Корнилов
Интересный факт (касающийся непосредственно Клязьминского Городка) выявился в заметке «В памяти моей…» Владимира Корнилова из книги «Воспоминания о Сергее Никитине», изданной в 1990 году в Ярославле пятитысячным тиражом.
Член Союза писателей СССР В. Г. Корнилов – фронтовик, инвалид Великой Отечественной войны, однокурсник Никитина пишет:
«Впервые встретились мы в годы послевоенные, когда ещё неясно ощущаемая потребность поведать людям о пережитом привела нас, бывших фронтовиков и рано повзрослевших за войну ребят и девчат, в Литературный институт им. А. М. Горького.
Там на втором курсе мы познакомились и подружились. Способствовало сближению нашему и то, что Сергей оказался родом из Коврова, я же после госпиталя почти два года прожил в Клязьминском Городке, можно сказать, по соседству, где в то время работали мои отец и мать. Там же, в Коврове, на занятиях литературного кружка при районной газете, в котором, как выяснилось, занимался и Сергей, обсуждался мой первый в жизни рассказ…»
На протяжении всей жизни они поддерживали дружеские отношения. Полпуда соли съели точно, когда учились, спали в общежитии на соседних койках, гуляли по Москве, а на каникулы ездили в Ковров. Владимир Корнилов вспоминает о нашем земляке очень тепло, описывает его характер, говор с округлённым и растянутым по-владимирски «о», творческий процесс. Но кто этот писатель-сокурсник, откуда он появился в Клязьминском Городке?
Владимир Григорьевич Корнилов родился в 1923-м году в Петрограде (С-Петербург). Отец Григорий Петрович Корнилов – ответственный работник Наркомлеса, мать Лидия Васильевна – чертёжник, художник, но в основном – домохозяйка, поскольку её ответственного мужа посылали работать по городам и весям молодой советской страны. Во время войны, отца Владимира (тот ушёл на фронт), перевели на должность директора государственного заповедника в Клязьминский Городок.
В официальной биографии писателя Корнилова данных о его пребывании в селе нет. Об этом периоде жизни не знали даже в Костромской библиотеке им. В. Г. Корнилова. Большую часть жизни он прожил в Костроме (С. Никитин с сыном приезжали в гости), возглавлял местное отделение Союза писателей, был в Совете Старейшин СП СССР, занимался творчеством. Почётный гражданин Костромы, «совесть города». Написал роман-трилогию «Семигорье», повести, рассказы. Его называли «Маресьевым от литературы», после третьего ранения ему ампутировали обе ноги (в 22 года!) и всю оставшуюся жизнь он передвигался на протезах с тростью.
О жизни в Клязьминском Городке Корнилов более подробно рассказывает в автобиографическом сборнике «Мои невесты», изданном в 2009 году в Костроме, спустя 7 лет после кончины писателя. В главах «Даша», «Роза» и «Любушка» название села не приводится, но описание весьма конкретно: «В это отдаленное от городов село вернулся я к жившим тогда здесь родителям, вернулся после ранения и долгого лечения в госпитале. Вернулся хромым, ходил с палочкой, но был бодр, крепок телом и проявлял живой интерес не только к реке, лесу и книгам…
Село с двумя рядами домов, широкой улицей между ними, стояло на высоком взгорье. Внизу, ближе к реке, лепилась к склону краснокирпичная фабричка, всю войну ткавшая марлю для госпиталей. Многие девчонки из села и окрестных деревень работали на фабричке, и возможность выглядеть себе невесту представлялась…
Даша всегда уходила раньше других. Жила она в соседней деревне. Предстояло ей, после фабричной смены, бежать еще три километра до своего дома через заснеженный лес, по плохо наезженной дороге… Все-таки я встал, помог Даше затянуть на спине концы большого серого платка, шепнул:
– Хочешь в воскресенье заеду, на лошадке, покатаемся?
Даша одарила меня радостным взглядом, еле слышно ответила:
– Приезжайте…
Отец разрешил запрячь Орлика, что обитал на лесхозовской конюшне. Белый красавец с гордой статью вынес меня на проселочную дорогу. Орлика в конце войны списали из воинской части – какой-то недотепа запалил его в долгой горячке бега. Передали его в лесхоз, лесхоз был под началом отца, и Орлик безотказно служил во всех деловых поездках, сохранил и азарт, и напористую красивую иноходь…»
«Роза ворвалась в мою жизнь со сцены. Жажда полезной деятельности собрала в сельском клубе немногих оставшихся после войны молодых. И замахнулись мы поставить увлекшую наше воображение пьесу «Чужой ребенок», обнаруженную в местной библиотеке, да еще с режиссерскими разработками. Я взял на себя обязанности режиссера, Розе досталась роль главной героини, испытывающей на нравственную прочность соперничающих друг с другом женихов…
Роза была не из местных, попала в это глухое село на Владимирщине в начале войны: эвакуировали их вместе с матерью из-под Ленинграда. Обосновались они в одном из пустующих крестьянских домишек, там, в непривычной нужде протянули лихие годины: мать учительствовала в местной школе, Розу устроили счетоводом в лесничестве, которое было под началом моего отца. Почти каждый день я видел ее бегущей в контору или из конторы в пальтишке, городских ботиках и деревенском платке…
После репетиций мы обычно выходили из клуба все вместе и уже на сельской улице расставались, – сначала один, потом другой сворачивали к своим домам. Роза уходила третьей, где-то в середине села… Мой путь лежал в самый конец села, где обычно уже в одиночестве добирался я плохо наезженной дорогой к расположенному несколько в стороне лесхозовскому поселку…»
«По пенсионному делу надо было ехать в военкомат, в районный центр. Отец разрешил взять Орлика, и Аверьян Петрович поутру лихо подкатил к крыльцу, заботливо усадил меня в санки, с отеческой заботливостью укутал в тулуп. До города было пятнадцать верст, мы покатили…
В майском тепле сплошь забелел вишенник на краю лесхозовской усадьбы. Не раз в своих прогулках мы проходили мимо, любуясь его манящим цветением. В какую-то из ночей остановились в снежно-белой замети…
– Сядь, – сказал отец. – Будем говорить спокойно. Есть одно обстоятельство, оно выше наших желаний. Меня переводят в министерство, в Москву. Думаю, это даст и тебе лучшую возможность учиться.
– Я никуда не поеду, – сказал я. – Еще раз говорю, я никуда не поеду. У меня здесь невеста. У меня здесь жена!..
– Ну что ж… – сказал он наконец. – Если это серьезно, если это уже жена, – произнес он с нажимом, – придется потесниться на новом месте.
– Она не одна, – уточнил я угрюмо. – Она с отцом. Потому никуда я не поеду. Я останусь жить в этом доме.
– Да? – сказал отец насмешливо. – Во-первых, ты забываешь, что дом этот не наш, он принадлежит лесхозу. Во-вторых, сам лесхоз ликвидируется. Полностью. Леса и все хозяйство передаются леспромхозу…
Продолжение следует.
Лариса Стрельникова
